БРОДЯЧАЯ ТОРГОВКА (Мауро Корона «Полет куницы»).

Когда я жил в старой деревне, то часто ходил навещать её. Это были ее последние годы, но я об этом еще не знал. Я перестал приходить только тогда, когда понял, что она меня больше не узнает.

Она жила в маленьком доме на узенькой, мощёной булыжником улочке. В то время здесь жило много семей, но гора Ток обрушилась в Вайонт, и все изменилось. 9 октября 1963 года мечты и надежды двух тысяч человек превратились в ничто. Те, кому посчастливилось спастись, уехали, и эти края опустели. Но она захотела остаться. Она так и осталась жить в доме своих родителей вместе со старшим братом и двумя сестрами. Брат в свое время побывал в республике Фиуме ¹ и с иронией рассказывал, как «благодаря неразберихе» поэт предложил ему звание старшего капрала.

Когда жителей эвакуировали, она решила никуда не уезжать. В свои шестьдесят она чувствовала себя старой и уставшей несмотря на то, что была самой молодой в семье. Она всю свою жизнь провела в дороге и больше не хотела никаких дорог.

Маленькая, с кривыми ногами, она все еще сохранила удивительно красивое лицо, невольно заставлявшее гадать, какой же красавицей она была в свои двадцать лет. Она рассказывала о тяжелом труде, который с раннего детства и до тех пор, пока она не стала взрослой, гнул её к земле под непосильной тяжестью заплечной корзины. Ее отправляли за дровами до самого перевала Камп; с ранней весны до поздней осени она таскала на спине тяжелые вязанки толстых веток. Ее молодые, еще неокрепшие кости навсегда остались искривленными.

С юных лет она занялась передвижной торговлей. Пешком, одна или с сестрой, она исходила всю Фриули до самого Триеста. За спиной у нее всегда была корзина. Она продавала деревянную утварь: ложки, чашки, доски, черпаки, которые брат вырезал долгими зимними вечерами. Она толкала набитую добром повозку на деревянных колесах по всей фриульской низменности. В деревнях оставляла свою тележку под присмотром в какой-нибудь добропорядочной семье и отправлялась кружить от дома к дому с корзиной в надежде сбыть эти нехитрые предметы. Все лето она проводила вдали от своих гор.

Иногда, когда торговля, а еще лучше обмен, шли хорошо, она возвращалась в родную деревню, чтобы пополнить запасы товара. Окончательно она возвращалась домой в начале зимы — с полной телегой продуктов, небольшой суммой денег и новыми надеждами.

Чтобы дотащить эту убогую повозку в Валчеллину по разбитой дороге, требовались нечеловеческие усилия. Она доходила до Гориции, Удине, Пальмановы и на закате дня всегда находила ночлег у отзывчивых семей, которые устраивали ее в хлеву. Она укладывалась на сено рядом с теплыми животными. И всегда эти добрые люди кормили ее так, будто она была им родной.

Почти все женщины в долине занимались торговлей, многие толкали свои повозки до самой Генуи. Всегда одетые в черное, сухощавые, в тряпичных туфлях и черных платках с длинными концами. Фриульский писатель Карло Згорлон описал их очень выразительно. В своих рассказах он называл их sedonere², потому что они продавали sedon — так на местном наречии зовутся деревянные ложки.

На душе становилось радостнее, едва она выходила на дорогу к Монтереале. Там, на её крутых поворотах, она наконец-то вдыхала родной воздух. В ноябрьские дни долина наполнялась осенними ароматами, делая возвращение еще более щемящим. На повозке, среди пожиток, всегда стояла тридцати-сорокалитровая бутыль вина, которую она везла для мужчин, работающих в лесу. Во время остановок она поддавалась искушению сделать пару глотков, но вино тут же подкашивало ей ноги. Куда лучше было пить его дома, со всеми вместе, у родного очага!

Во фриульских домах ее знали, всегда ждали и везде уважали. В одном из таких полных жизни дворов она встретила свою любовь. Она рассказывала мне об этом с сияющими глазами: повстречался ей красивый юноша и позвал замуж. Ей было всего девятнадцать, и она сразу же простодушно согласилась — она верила, что нашла в этом человеке свою судьбу. И доля правды в этом была, потому что она помнила его до конца своих дней. Она рассказывала, что он был высокий, голубоглазый, а у его родителей был полный хлев скотины. Она даже не хотела возвращаться домой — настолько была счастлива в этом прекрасном, нежданном сне. Но когда осенью она вновь пришла в тот двор, юноши уже и след простыл. На ее робкий вопрос ответили, что он уехал искать счастья в Америку — не хотелось ему гнуть спину на земле. С самого детства жизнь учила ее держать удары судьбы, но этот ранил в самое сердце.

Она посмотрела на свое отражение в неподвижной воде чана, попрощалась со всеми и ушла. И заплакала лишь тогда, когда этот добрый дом скрылся из виду.

В тот дом она больше никогда не возвращалась и за всю свою долгую жизнь так и не захотела ни за кого выйти замуж. Были в ее жизни и другие мужчины, но никто из них не затронул ее душу так, чтобы остаться с ним навсегда.

В шестидесятые годы, с наступлением дешевого пластика, передвижная торговля деревянной утварью перестала приносить хоть какой-то доход и окончательно перестала быть коммерцией. Иногда зимними вечерами к ней возвращались воспоминания. Она вновь с грустью думала о далеких фриульских равнинах, о добрых семьях, принимавших её из года в год, о местах, где каждый ее знал, и о том юноше с васильковыми глазами.

В родном селе жизнь шла своим чередом. Все так же косили сено на Кол-ди-Куоре, одном из самых отдаленных пастбищ.

Между тем, прогресс облегчил жизнь горцев: теперь они не таскали тяжелые вязанки с сеном на спине, а подвешивали их и спускали сверху по канатной дороге. Однако трудностей все равно хватало.

Летом она жила в доме на северной стороне долины. Чтобы косить траву на этих тенистых склонах, она вставала в три часа утра и поднималась к перевалу Камп и на гору Чертен — точно так же, как когда-то в детстве. Там, наверху, она серпом срезала мелкую, но сочную траву, растущую среди скал.

В хлеву она держала трех коров, о которых заботилась так, будто это были ее родные дочери. Вела с ними долгие беседы, разговаривая как с людьми. Никогда не бранилась на них и не сердилась, даже когда коровы во время дойки хлестали ее по лицу испачканным в навозе хвостом.

Брат помогал ей, но часто исчезал из дома — порой дней на восемь: им овладевал порок, уводивший его в таверну заливать тоску.

Она верила в Бога и ходила на мессу, но в её вере были свои особенности. Например, когда умер брат, она каждый вечер приходила к его могиле. Она не сомневалась, что он ее слышит, и громко рассказывала ему обо всем, что случилось за день.

— Коровы в порядке, только одна сегодня плохо поела. Молоко я на ферму отнесла. Сегодня начала поле вскапывать. Ты-то как? Не мерзнешь там? Не беспокойся, у нас здесь все хорошо.

Она жила в обезоруживающей простоте, и, верно, в этом и крылся секрет ее душевного спокойствия. Избыток знаний часто лишает покоя, множа тревожные вопросы.

Она же ни о чем не спрашивала, а просто жила. Жила в гармонии с природой и животными, с верой в душе — вот и все.

Когда она заговаривала о ком-то ушедшем в мир иной, у нее текли слезы светлой грусти. Слезы давались ей легко, потому что душа ее была чиста.

Потом однажды ночью гора рухнула в озеро и убила всех тех людей. Село было эвакуировано, а выживших раскидало, как семена, по всей долине. Она вместе с немногими упрямцами не сдвинулась с места, оставшись без всякой помощи. Ей пришлось продать своих любимых коров.

Мне было тринадцать лет, и я никогда не забуду, как пришли их забирать. Она все прощалась и прощалась с ними, называя по именам и без конца повторяя:

— Прощай, Старушка, прощай, Коломба, прощай, Роза, больше я вас не увижу.

Это был момент мучительного расставания, полного тоски, выраженного с такой пронзительной простотой, какая бывает лишь у доброй души.

Трагедия Вайонт за несколько секунд стерла с лица земли столетия культуры, традиций, истории и человеческих жизней. Связь времен рухнула за полминуты. Годами никто больше не косил траву на пастбищах, не поднимался на малги, не валил лес. Скотину забили, и по вечерам в селе больше не было слышно песен. Последние остерии закрылись, и на опустевшую деревню легла бесконечная печаль.

Годы проходили однообразно, проживались в апатии — обкатанные горем, гладкие, как речные камни, опечаленные монотонным скольжением времени, тусклые и бесполезные. И не происходило ничего, что могло бы остановить это медленное течение.

Тем временем брат, ее опора и единственный ориентир в жизни, умер, а сестры разъехались. Она осталась одна.

Она осталась верна тому архаичному миру, который знала с детства. Верна жизненным циклам, которыми дышала земля, верна годам, отданным труду — годам, которые Вайонт стер навсегда.

Однако порой человеческая душа просто не в силах выдержать внезапный страшный удар. Такое не укладывается в сознании тех, кто слишком чуток, чтобы смириться. И страдание неминуемо включает глухую самозащиту, лишая самых ранимых рассудка. Те же, кто способен превозмочь боль, сохраняя ясный ум, рискуют просто умереть от разрыва сердца.

Она не умерла, но разум ее помутился. Она вернулась в ту пору, когда была ребенком. Стала вести себя как маленькая девочка пяти-шести лет. Играла с веточками, деревяшками и камешками, видя в них кукол и котят. Засыпала, где придется: на дороге, на пороге дома, в поле. Собирала все — от стеклянных бусин до лоскутков и пустых катушек для ниток.

Она уходила далеко от дома, бродя по деревенским улицам, пока совсем не терялась. Когда кто-нибудь ее находил, она послушно позволяла увести себя домой.

Кто-то сильно переживал и, желая помочь, нашел решение куда более простое, чем подсказал бы здравый смысл.

Однажды июльским утром женщина оказалась на привязи. Шел сенокос — вернее, то немногое, что уцелело от прежнего большого сенокоса, — и благоухание сохнущего сена душными вечерами разливалось по всей деревне. Надо было косить, собирать, метать стога, и ни у кого не было времени приглядывать за ней. Да и те, кто не работал в поле, были заняты другими делами.

Ее побеги остановили с помощью обычной веревки. Каждое утро тот, под чьим присмотром она оставалась, привязывал ее за талию крепким узлом, и, выдав веревку на один метр, крепил другой конец к низкой оконной решетке дома, где жила несчастная. Потеряв рассудок, она не могла совладать с этим простым узлом, который развязал бы и ребенок. И тогда она начинала потихоньку дергать, мерно раскачиваться, подаваясь всем телом взад и вперед, и до изнеможения тянуть веревку. Казалось, она силилась повторить то далекое, сорокалетней давности, любовное движение навстречу синеглазому фриульскому юноше. По семь-восемь часов, теша себя иллюзией побега, крепко опираясь на свои маленькие, кривые от непосильного детского труда ноги, она дергала эту привязь, которая все больше затягивалась вокруг ее израненных бедер.

Прохожие рады были бы освободить её, но понимали: случись что — отвечать придется им, а потому предпочитали ускорить шаг и пройти мимо. Когда она замечала, что кто-то делает вид, будто её не замечает, то в ярости кричала вслед проклятия, что рано или поздно приедет ее жених из фриульской долины, освободит ее, а их всех убьет.

Прошло жаркое лето, а потом и осень со своими печальными красками. Пришла зима, и ее больше не видели. На террасе остался висеть лишь кусок веревки, присыпанный снегом. «Бегущей косули», которая столько дней провела здесь на привязи, больше не было. Осталось только это жестокое свидетельство человеческого равнодушия.

Говорят, что она нашла приют в богадельне в соседнем селе. Там она даже могла свободно бродить по коридорам, правда, больше ни с кем не разговаривала. Закончила она свои земные дни, стараясь увидеть через маленькое окошко горы Эрто, свои горы. И там остался ее дом, теперь уже безжизненный.

Лишь одна из тех вершин зажигала свет в её опустевших глазах. Это была гора Ток — та самая, которую газеты после катастрофы окрестили убийцей, хотя на самом деле она не была ни в чем виновата.

Она так и ушла в тишине, с угасающим сознанием, застывшим в смутных воспоминаниях о катастрофе. О той трагедии, что обрекла выживших на вечные страдания и сожаления об утраченном, а самых чутких — погрузила в сумрачное состояние тихого и неизбежного помешательства.

Следующий рассказ:  ДОБРЫЙ ДРУГ